Мишель Монтень. О силе нашего воображения -
5 >
нему в спальню свадебный ужин, он, буде дела его пойдут плохо, подал мне
соответствующий знак. Его настолько взволновали мои слова и он настолько пал
духом, что не мог совладать с разыгравшимся воображением и подал условленный
между нами знак. Тогда я сказал ему, чтобы он поднялся со своего ложа, как
бы за тем, чтобы прогнать нас подальше, и, стащив с меня якобы в шутку
шлафрок (мы были почти одного роста), надел его на себя, но только после
того, как выполнит мои предписания, а именно: когда мы выйдем из спальни,
ему следует удалиться будто бы за малой нуждою и трижды прочитать там
такие-то молитвы и трижды же проделать такие-то телодвижения; и чтобы он
всякий раз опоясывал себя при этом той лентою, которую я ему сунул в руку,
прикладывая прикрепленную к ней медаль к определенному месту на пояснице,
так, чтобы лицевая ее сторона находилась в таком-то и таком-то положении.
Проделав это, он должен хорошенько закрепить ленту, чтобы она не развязалась
и не сдвинулась с места и лишь после всего этого он может, наконец, с полной
уверенностью в себе возвратиться к своим трудам. Но пусть он не забудет при
этом, сбросив с себя мой шлафрок, швырнуть его к себе на постель, так чтобы
он накрыл их обоих. Эти церемонии и есть самое главное; они-то больше всего
и действуют: наш ум не может представить себе, чтобы столь необыкновенные
действия не впирались на какие-нибудь тайные знания. Как раз их нелепость и
придает им такой вес и значение. Короче говоря, обнаружилось с очевидностью,
что знаки на моем талисмане связаны больше с Венерой, чем с Солнцем, а
также, что они скорей поощряют, чем ограждают. На эту проделку толкнула меня
внезапная и показавшаяся мне забавною прихоть моего воображения, в общем
чуждая складу моего характера. Я враг всяческих ухищрений и выдумок. Я
ненавижу хитрость, и не только потехи ради, но и тогда, когда она могла бы
доставить выгоду. Если в самом проступке моем и не было ничего плохого,
путь, мною избранный, все же плох.
Амасис, царь египетский [12], женился на Лаодике, очень красивой
греческой девушке; и вдруг оказалось, что он, который неизменно бывал
славным сотоварищем в любовных утехах, не в состоянии вкусить от нее
наслаждений; он грозил, что убьет ее, считая, что тут не без колдовства. И
как бывает обычно во всем, что является плодом воображения, оно увлекло его
к благочестию; обратившись к Венере с обетами и мольбами, он ощутил уже в