21 >

остановитесь на простейших положениях философии и сумейте надлежащим
образом отобрать и истолковать их; ведь постигнуть их много легче, чем
новеллу Боккаччо, и дитя, едва выйдя из рук кормилицы, готово к их
восприятию в большей мере, чем к искусству чтения и письма. У философии
есть свои рассуждения как для тех, кто вступает в жизнь, так и для
дряхлых старцев.

    Я согласен с Плутархом, что Аристотель занимался со своим великим
учеником не столько премудростью составления силлогизмов и основами
геометрии, сколько стремился внушить ему добрые правила по части того,
что относится к доблести, смелости, великодушию, воздержанности и не
ведающей страха уверенности в себе; с таким снаряжением он и отправил
его, совсем еще мальчика, завоевывать мир, располагая всего лишь
тридцатью тысячами пехотинцев, четырьмя тысячами всадников и сорока
двумя тысячами экю. Что до прочих наук и искусств, то, как говорит
Плутарх, хотя Александр и относился к ним с большим почтением и
восхвалял их пользу и великое достоинство, все же, несмотря на
удовольствие, которое они ему доставляли, не легко было побудить его
заниматься ими с охотою.

    Petite hinc, luvenesque scnesque,
    Finem animo certum, miserisque viatica canis [42].

    А вот что говорит Эпикур в начале своего письма к Меникею: "Ни самый
юный не бежит философии, ни самый старый не устает от нее" [43]. Кто
поступает иначе, тот как бы показывает этим, что пора счастливой жизни
для него либо еще не настала, либо уже прошла.

    Поэтому я не хочу, чтобы нашего мальчика держали в неволе. Я не хочу
оставлять его в жертву мрачному настроению какого-нибудь жестокого
учителя. Я не хочу уродовать его душу, устраивая ему сущий ад и
принуждая, как это в обычае у иных, трудиться каждый день по
четырнадцати или пятнадцати часов, словно он какой-нибудь грузчик. Если
же он, склонный к уединению и меланхолии с чрезмерным усердием, которое
в нем воспитали, будет корпеть над изучением книг, то и в этом, по-
моему, мало хорошего: это сделает его неспособным к общению с другими
людьми и оттолкнет от более полезных занятий. И сколько же на своем веку
перевидал я таких, которые, можно сказать, утратили человеческий облик
из-за безрассудной страсти к науке! Карнеад [44] до такой степени ошалел
от нее, что не мог найти времени, чтобы остричь себе волосы и ногти. Я
не хочу, чтобы его благородный нрав огрубел в соприкосновении с дикостью
и варварством. Французское благоразумие издавна вошло в поговорку, в

Следующая

21 >