59 >

последнем его поручении. Тога Цезаря взволновала весь Рим, чего  не  сделала
его смерть [27]. То же самое  можно  сказать  и  о  горестных  восклицаниях,
которыми прожужжали нам уши: "О мой бедный учитель!", или "О бесценный  друг
мой!", или "Увы! мой любимый отец!", или "Моя милая дочь!",  и  когда  моего
слуха касаются все эти извечные повторения и я приглядываюсь к ним ближе,  я
прихожу к выводу, что это - стенания, можно сказать, грамматические и  чисто
словесные. Меня задевает слово и тон, которым оно произносится. И все это  -
совсем как те выкрики, которыми проповедники  часто  пронимают  свою  паству
гораздо сильнее, нежели увещаниями и доводами, или как жалобный вой  и  визг
убиваемого нам в  пищу  животного;  во  всех  этих  случаях  я  не  оцениваю
по-настоящему и не постигаю истинной сущности предмета или явления:
     His se stimulis dolor ipse lacessit {Этими уколами скорбь сама себе  не
дает покоя [28] (лат.).}. Таковы основания наших горестей и печалей.
     Упорство моих камней, особенно при их прохождении по детородному члену,
не раз причиняло мне длительную задержку мочи на три, на  четыре  дня,  и  я
бывал так близок к смерти, что надеяться улизнуть от нее или  даже  попросту
желать этого было чистым безумием - настолько  невыносимы  боли,  вызываемые
этим недугом. До чего же великим докой в искусстве мучительства и  истязаний
был  добрый  тот  император,  который  приказывал  туго-натуго  перевязывать
детородный член осужденным на смерть,  дабы  они  умирали  от  невозможности
помочиться [29]. Пребывая в таком состоянии, я имел случай  отметить,  сколь
легковесными доводами и какой чепухой пичкало меня мое воображение, побуждая
сожалеть о расставании с жизнью; из каких мельчайших крупиц  складывалось  в
моей душе представление о  значительности  и  трудности  этого  переселения;
сколькими вздорными мыслями занимаем мы  наше  внимание,  готовясь  к  столь
важному делу: собака, лошадь, книга, кубок - и  чего,  чего  тут  только  не
было! - включались мною в список моих потерь.  Другие  вносят  в  него  свои
честолюбивые чаянья, свой кошелек, свои знания, что, на мой взгляд, не менее
глупо. Пока я рассматривал смерть отвлеченно, как конец жизни, я смотрел  на
нее довольно беспечно; в целом я не даю  ей  спуску,  но  в  мелочах  -  она
положительно подавляет меня. Слезы  слуги,  распределение  остающихся  после
меня  носильных  вещей,  прикосновение  знакомой  руки,  всеобщие   утешения
расслабляют меня и приводят в отчаяние.

Следующая

59 >