Мишель Монтень. Опыты. Том III - Глава III - О ТРЕХ ВИДАХ ОБЩЕНИЯ
42 >
мире нет ничего прекраснее их; это они украшают собою искусства и румянят
румяна. Что им нужно, чтобы быть любимыми и почитаемыми? Им дано и они знают
больше, чем необходимо для этого. Нужно только немного расшевелить и оживить
таящиеся в них способности. Когда я вижу, как они углубляются в риторику,
юриспруденцию, логику и прочую дребедень, столь никчемную, столь бесполезную
и ненужную им, во мне рождается опасение, что мужчины, побуждающие их к
занятиям ею, делают это с намерением заполучить власть над ними и на этом
основании держать их в своей власти.
Ибо какое другое оправдание этому мог бы я подыскать? Хватит с милых
дам и того, что они умеют без нашей помощи придавать своим глазам прелесть
веселости, нежности и суровости, вкладывать в свое "нет" строгость,
колебание и благосклонность и понимают без толмача страстные речи,
обращенные к ним их поклонниками. Владея этой наукой, они повелевают всем
миром, и выходит, что ученицы властвуют над своими учителями со всей их
ученостью. Если им неприятно уступать нам хоть в чем-нибудь и любопытство
толкает их к книгам, то самое подходящее для себя развлечение они могут
найти в поэзии: это искусство лукавое и проказливое, многоликое, говорливое,
все в нем тянется к наслаждению, все показное, короче говоря, оно такое же,
как они. Наши дамы извлекут много полезного и из истории. В философии, в том
разделе ее, где рассматриваются различные стороны жизни, они найдут
рассуждения, которые научат их разбираться в наших нравах и душевных
склонностях, препятствовать нашим изменам, умерять дерзость своих желаний,
оберегать свою свободу от посягательств, продлевать радость жизни, с
достоинством переносить непостоянство поклонника, грубость мужа и докучное
бремя лет и морщин и многим другим тому подобным вещам.
Бывают характеры в высшей степени своеобразные, нелюдимые, ушедшие
целиком в себя. Если говорить обо мне, то мое истинное призвание - общаться
с людьми и созидать. Я весь обращен к внешнему миру, весь на виду и рожден
для общества и для дружбы. Уединение, которое я люблю и которое проповедую,
состоит, главным образом, в переносе моих привязанностей и мыслей на себя
самого и в ограничении и сокращении не только моих усилий, но и моих забот и
желаний; достигается это тем, что я слагаю с себя попечение о ком-либо,
кроме как о себе, и бегу, словно от смерти, от порабощения и обязательств, и