Мишель Монтень. Опыты. Том III - Глава II - О РАСКАЯНИИ
35 >
это видели, - что всегда и везде я все тот же. Если бы мне довелось прожить
еще одну жизнь, я жил бы так же, как прожил; я не жалею о прошлом и не
страшусь будущего. И если я не обманываюсь, то как внутри, так и снаружи
дело обстояло приблизительно одинаково. Больше всего я благодарен своей
судьбе, пожалуй, за то, что всякое изменение в состоянии моего тела
происходило в подобающее для моих лет время. Я видел себя в пору первых
побегов, затем цветов и плодов, теперь наступила пора увядания. И это
прекрасно, ибо естественно. Я гораздо легче переношу свои боли именно
потому, что в мои годы они в порядке вещей, и потому, что, страдая от них, я
с еще большей признательностью вспоминаю о долгом счастье прожитой мною
жизни. И моя житейская мудрость равным образом остается, возможно, на том же
уровне, что и прежде; впрочем, она была гораздо решительнее, изящнее,
свежее, жизнерадостнее и непосредственнее, чем нынешняя, - закоснелая,
брюзгливая, тяжеловесная.
Итак, я отказываюсь от всех улучшений, зависящих от столь печальных
обстоятельств и от возможных случайностей. Нужно, чтобы бог пребывал в нашем
сердце.
Нужно, чтобы совесть совершенствовалась сама собой благодаря укреплению
нашего разума, а не вследствие угасания наших желаний. Сладострастие как
таковое не становится бесцветным и бледным, сколь бы воспаленными и
затуманенными ни были созерцающие его глаза. Следует любить воздержание само
по себе и из уважения к богу, который нам заповедал его, следует любить
целомудрие. Что же касается воздержания, на которое нас обрекают наши катары
и которым я обязан не чему иному, как моим коликам, то это не целомудрие и
не воздержание. Нельзя похваляться презрением к сладострастию и победой над
ним, если не испытываешь его, если не знаешь его, и его обольщений, и его
мощи, и его бесконечно завлекательной красоты. Я знал и то и другое, и кому,
как не мне, говорить об этом. Но в старости, как мне кажется, наши души
подвержены недугам и несовершенствам более докучным, чем в молодости. Я
говорил об этом совсем молодым, но тогда меня неизменно осаживали на том
основании, что я безбородый юнец. Я говорю то же самое и сейчас, когда моя
сивая борода придает моим словам вес. Мы зовем мудростью беспорядочный ворох
наших причуд, наше недовольство существующими порядками. Но в
действительности мы не столько освобождаемся от наших пороков, сколько