Мишель Монтень. Опыты. Том III - Глава II - О РАСКАЯНИИ
30 >
направление, та же сила. А что касается моих воззрений, я и теперь пребываю
в той же точке, держаться которой положил себе еще в детстве.
Существуют грехи, которые увлекают нас стремительно, неодолимо,
внезапно. Оставим их в стороне. Но что до других грехов, тех, в которые мы
беспрестанно впадаем, о которых столько думали и говорили с другими, или
грехов, связанных с особенностями нашего душевного склада, нашими занятиями
и обязанностями, то я не в силах постигнуть, как это они могут столь долгое
время гнездиться в чьем-либо сердце без ведома и согласия со стороны совести
и разума познавшего их человека; и мне трудно понять и представить себе
раскаяние, охватывающее его, как он похваляется, в заранее предписанный для
этого час [13].
Я не разделяю взгляда приверженцев Пифагора, будто люди, приближаясь к
изваяниям богов, чтобы выслушать их прорицания, обретают новую душу [14],
разве только он хотел этим сказать, что она неизбежно должна быть какой-то
иной, новой, на время обретенной, поскольку в собственной их душе не заметно
того очищения и ничем не нарушаемого покоя, которые обязательны для
совершающих священнодействие.
В этом случае учение пифагорейцев утверждает нечто прямо
противоположное наставлениям стоиков, требующих решительно исправлять
познанные нами в себе пороки и недостатки, но запрещающих огорчаться и
печалиться из-за них. Пифагорийцы - те заставляют нас думать, что они в
глубине души ощущают по той же причине сильную скорбь и угрызения совести,
но что касается пресечения и исправления упомянутых пороков и недостатков, а
также самоусовершенствования, то об этом они не упоминают ни словом. Однако
нельзя исцелиться, не избавившись от болезни. Раскаяние только тогда возьмет
верх над грехом, если перевесит его на чаше весов. Я считаю, что нет ни
одного душевного качества, которое можно подделать с такою же легкостью, как
благочестие, если образ жизни не согласуется с ним: сущность его
непознаваема и таинственна, внешние проявления - общепонятны и облачены в
пышный наряд.
Что до меня, то, вообще говоря, я могу хотеть быть другим, могу
осуждать себя в целом и не нравиться сам себе и умолять бога о полном моем
преображении и о том, чтобы он простил мне природную слабость. Но все это,
по-моему, я могу называть раскаянием не более, чем мое огорчение, что я не
ангел и не Катон [15]. Мои поступки по-своему упорядочены и находятся в