Мишель Монтень. Опыты. Том III - Глава II - О РАСКАЯНИИ
26 >
тягостные обязанности, какие ведомы жизни, не замыкающейся в себе. И частные
лица, говорит Аристотель [9], служат добродетели с большими трудностями и
более возвышенным образом, нежели те, кто занимает высокие должности. Мы
готовимся к выдающимся подвигам, побуждаемые больше жаждою славы, чем своей
совестью. Самый краткий путь к завоеванию славы - это делать по побуждению
совести то, что мы делаем ради славы. И доблесть Александра, явленная им на
его поприще, намного уступает, по-моему, доблести, которую проявил Сократ,
чье существование было скромным и неприметным. Я легко могу представить себе
Сократа на месте Александра, но Александра на месте Сократа я представить
себе не могу. Если бы кто-нибудь спросил Александра, что он умеет делать,
тот бы ответил: подчинять мир своей власти; если бы кто-нибудь обратился с
тем же к Сократу, он несомненно сказал бы, что умеет жить, как подобает
людям, то есть в соответствии с предписаниями природы, а для этого требуются
более обширные, более глубокие и более полезные познания. Ценность души
определяется не способностью высоко возноситься, но способностью быть
упорядоченной всегда и во всем. Ее величие раскрывается не в великом, но в
повседневном.
Как те, кто судит о нас, проникая в глубины нашей души, не придают
слишком большого значения блеску наших поступков на общественном поприще,
понимая, что это не более чем струйки и капли чистой воды, пробивающиеся
наружу из топкой и илистой почвы, так и те, кто судит о нас по нашему
внешнему великолепию, заключают, исходя из него, и о нашей внутренней
сущности, ибо в их сознании никак не укладывается, что обычные людские
свойства, такие же, как их собственные, совмещаются в нас с теми другими
качествами, которые вызывают их удивление и так недостижимы для них. По этой
причине мы и придаем бесам звериный облик. Кто же способен представить себе
Тамерлана [10] иначе, как с нахмуренными бровями, раздувающимися ноздрями,
грозным лицом и неправдоподобно могучим станом, таким станом, каким наделяет
его наше потрясенное славою этого имени воображение. И если бы кто-нибудь
доставил мне в прошлом случай увидеть Эразма [11], мне было бы трудно не
счесть афоризмом и апофтегмой любую фразу, с которой он обратился бы к
своему лакею или экономке.
Мы гораздо легче можем представить себе восседающим на стульчаке или
взгромоздившимся на жену какого-нибудь ремесленника, нежели вельможу,